rougelou: (Default)
Postée à l'origine par [livejournal.com profile] pranava sur Pro aris et focis: лучше мне не сказать
Поэтому привожу эту сравнительно небольшую статью полностью.

Лучше него об этом, пожалуй, никто не написал.  Эвола обладал редким даром сочетать философскую глубину с публицистической силой и ясностью.



Юлиус Эвола: Семья как героический союз


Одной из опасностей, грозящей движениям, направленным против сил разложения и хаоса, иссушающих нашу цивилизацию и общественную жизнь, является стремление к упрощению изначальных форм, или даже попытка их буржуазного одомашнивания. Многие неоднократно указывали на упаднический характер морализаторства сравнительно с высшими формами закона и жизни.

В самом деле, «порядок», имеющий ценность, не должен сводиться ни к рутине, ни к обезличивающей механистичности. Необходимо присутствие изначально неукрощённых сил, каковые определённым образом и до некой степени сохраняют свою изначальную природу, наряду со строжайшим соблюдением дисциплины. Только тогда порядок – плодотворен. Образно говоря, нечто подобное происходит с взрывчатой смесью, которая максимально эффективна на предельном пространстве, тогда как на беспредельном, её действие почти утрачивает свою силу. Именно в этом смысле Гёте говорил о «пределе, который созидает», как и о том, что именно в умении соблюдать предел, проявляет себя мастер. Стоит ли напоминать, что в классическом мировоззрении идея предела – peiras – была связана с идеей совершенства и считалась высочайшим идеалом не только в этическом, но также в метафизическом смысле

Эти соображения можно было бы применить к различным областям жизни. Но здесь мы остановимся только на одном частном случае – семье.

Семья является институтом, основательно поврежденным индивидуализмом, свойственным новейшей космополитической цивилизации, подорванным в самих своих основах феминизмом, американизмом и советизмом, и нуждающимся в восстановлении. Но здесь также возникает вышеупомянутая проблема выбора. Любой социальный институт представляет собой относительно гибкую форму, в пределах которого кристаллизуется субстанция, текучая по своей природе. Именно такое состояние есть то изначальное состояние, каковое требует восстановления в ситуации, когда жизненные возможности, присущие определённому циклу цивилизации, кажутся исчерпанными. Но только сила, действующая изнутри, как некий смысл, может действовать как сила созидательная. В таком случае, возникает вопрос, какой смысл несёт в себе семья, во имя чего мы должны желать её сохранения?

Чем является семья в обычном, буржуазном смысле общеизвестно, так что вряд ли стоит останавливаться на этом более подробно, также как и лишний раз говорить о том, что в таком понимании она является малопригодной опорой для тех целей, которые потребны для формирования новой цивилизации. Возможно, имеет смысл сохранять некоторые её аспекты, но в целом, не стоит закрывать глаза на то, что этого «слишком мало», что речь идёт о чём-то большем. Если попытаться понять причины процесса упадка и разложения семьи, наблюдаемого в последнее время, легко заметить, что одной из них и немаловажной является общее состояние самого общества, в котором семья свелась к чему-то почти незначительному и основной её опорой сегодня являются исключительно условность, мещанство, сентиментальность, лицемерие и оппортунизм,

В данном случае, как и во многих других для понимания того, что требуется сделать в этой области, нам следует прямо обратиться не просто к прошлому, но к истокам. И эти истоки нам доступны. В частности, поскольку наша, римская традиция семьи является одной из тех, которая ведёт к высшему и первозданному пониманию этого института.

Согласно изначальным представлениям, семья представляет собой не натуралистический, не сентиментальный, но по сути своей героический союз. Известно, что по самому своему происхождению слово отец (pater) отсылает нас к понятию, каковым обозначался вождь или царь. Уже поэтому семейный союз понимался, как союз группы людей, мужественно объединившихся вокруг главы, который почитался не как существо, наделённое чисто животной силой, но обладающее высшим достоинством, внушающим почитание и верность. Это легко подтверждается тем фактом, что в индоевропейской цивилизации отец – не говоря уже о вожде – был не только тем, кто обладал всей полнотой властью над своими, но и одновременно нёс за них абсолютную ответственность перед лицом горней силы; он был в своём роде жрецом, священником своего рода, своего народа, тем, кто в большей степени, нежели кто-либо другой отвечал за них перед лицом богов, хранителем священного огня, который в патрицианских семьях служил символом сверхъестественного влияния, незримо связанного с кровью и передающегося через эту кровь. Не изнеженные чувства, не общественные условности, но нечто героико-мистическое лежало в основании семейной или родовой солидарности, заставляя всех членов семьи или рода добровольно выступать как сплочённое целое против любого, кто затрагивал или оскорблял их честь. Так, де Куланж, подытоживая свои исследования этого вопроса, с полным основанием пришёл к выводу о том, что традиционная семья предоставляла собой скорее религиозный союз, нежели единство природного или кровного характера.

Сегодня многим известно, что брачная церемония была таинством и до наступления христианства, но немногие знают, что это таинство носило не чисто условный или социально-юридический характер, но служило своего рода крещением, которое преображало и наделяло женщину особым достоинством, позволяющим ей стать причастной «тайной душе» того рода или племени, к которому принадлежал её супруг. В соответствии с символическим индоевропейским обрядом, первым супругом женщины был Агни, мистический домашний огонь. Именно благодаря этому, муж считался господином жены, поскольку их связывало нечто значительно большее, нежели то, что предполагается выродившимся и обессиленным буржуазным представлением о супружеской верности. Женщина древности, отдававшая себя целиком и ничего не требовавшая взамен, тем самым выражала свою героическую сущность, мистическую или «аскетическую» по своей природе, но отнюдь не страстную или чувственную, и, тем самым, преображала себя. Древнее изречение: «Не существует особого обряда или учения для женщины. Почитая своего супруга как божество, обретёт она своё место на небесах», почти полностью совпадает с другой традицией, согласно которой бессмертие обретают не только воины, павшие на поле битвы и вожди божественного происхождения, но и женщины, умершие во время родов сына; это рассматривалось как особого рода жертвоприношение, столь же действенно преображающее человеческую природу, как и подвиги героев.

Здесь было бы неплохо рассмотреть также смысл деторождения, но это завело бы нас слишком далеко. Поэтом ограничимся только упоминание древнего правила, согласно которому первенец считался не сыном любви, но сыном долга. И этот долг также носил как мистический, так и героический характер. Речь шла не только о рождении нового «царя», должного обеспечить благоденствие и могущество рода, но о даровании жизни тому, кто должен взять на себя священное обязательство перед лицом предков и всех, кто внёс свой вклад в могущество рода, символом коего служил семейный очаг. Поэтому есть немало традиций, в которых можно встретить идею о сознательном воспроизведении в подлинном смысле этого слова, о деторождении, понимаемом не как тёмное и полусознательное телесное действие, но как деяние, совершаемое не только в плоти, но одновременно и в духе, и дарующее – в буквальном смысле – жизнь новому существу, благодаря которому, точнее, его незримой функции, его предки продолжают пребывать в славе и бессмертии.

Из всего сказанного вытекает представление о семье, равно далёкое как от конформистко- моралистической буржуазной посредственности и индивидуалистической чепухи, так и от сентиментализма, страстности и всего связанного с чисто социальным или натуралистическим пониманием этого института. Только героическое основание может стать высшим узаконением для института семьи. Необходимо понять, что индивидуализм это не сила, но бессилие. Следует признать кровное родство в качестве прочного основания; основания, требующего артикуляции и персонализации, подкреплённых отношениями повелевания и подчинения, верности, преемственности и, скажем, почти воинской солидарности, и, наконец, теми силами, которые ведут к внутреннему преображению. Только в этом случае семья обретёт новую жизнь и окрепнет, вновь станет первичной и основной клеткой того высшего организма, каковое представляет собой государство.

Перевод Виктории Ванюшкиной

Публикация приурочена к 110-летию со дня рождения Юлиуса Эволы.
rougelou: (Default)
Поэтому привожу эту сравнительно небольшую статью полностью.

Лучше него об этом, пожалуй, никто не написал.  Эвола обладал редким даром сочетать философскую глубину с публицистической силой и ясностью.



Юлиус Эвола: Семья как героический союз


Одной из опасностей, грозящей движениям, направленным против сил разложения и хаоса, иссушающих нашу цивилизацию и общественную жизнь, является стремление к упрощению изначальных форм, или даже попытка их буржуазного одомашнивания. Многие неоднократно указывали на упаднический характер морализаторства сравнительно с высшими формами закона и жизни.

В самом деле, «порядок», имеющий ценность, не должен сводиться ни к рутине, ни к обезличивающей механистичности. Необходимо присутствие изначально неукрощённых сил, каковые определённым образом и до некой степени сохраняют свою изначальную природу, наряду со строжайшим соблюдением дисциплины. Только тогда порядок – плодотворен. Образно говоря, нечто подобное происходит с взрывчатой смесью, которая максимально эффективна на предельном пространстве, тогда как на беспредельном, её действие почти утрачивает свою силу. Именно в этом смысле Гёте говорил о «пределе, который созидает», как и о том, что именно в умении соблюдать предел, проявляет себя мастер. Стоит ли напоминать, что в классическом мировоззрении идея предела – peiras – была связана с идеей совершенства и считалась высочайшим идеалом не только в этическом, но также в метафизическом смысле

Эти соображения можно было бы применить к различным областям жизни. Но здесь мы остановимся только на одном частном случае – семье.

Семья является институтом, основательно поврежденным индивидуализмом, свойственным новейшей космополитической цивилизации, подорванным в самих своих основах феминизмом, американизмом и советизмом, и нуждающимся в восстановлении. Но здесь также возникает вышеупомянутая проблема выбора. Любой социальный институт представляет собой относительно гибкую форму, в пределах которого кристаллизуется субстанция, текучая по своей природе. Именно такое состояние есть то изначальное состояние, каковое требует восстановления в ситуации, когда жизненные возможности, присущие определённому циклу цивилизации, кажутся исчерпанными. Но только сила, действующая изнутри, как некий смысл, может действовать как сила созидательная. В таком случае, возникает вопрос, какой смысл несёт в себе семья, во имя чего мы должны желать её сохранения?

Чем является семья в обычном, буржуазном смысле общеизвестно, так что вряд ли стоит останавливаться на этом более подробно, также как и лишний раз говорить о том, что в таком понимании она является малопригодной опорой для тех целей, которые потребны для формирования новой цивилизации. Возможно, имеет смысл сохранять некоторые её аспекты, но в целом, не стоит закрывать глаза на то, что этого «слишком мало», что речь идёт о чём-то большем. Если попытаться понять причины процесса упадка и разложения семьи, наблюдаемого в последнее время, легко заметить, что одной из них и немаловажной является общее состояние самого общества, в котором семья свелась к чему-то почти незначительному и основной её опорой сегодня являются исключительно условность, мещанство, сентиментальность, лицемерие и оппортунизм,

В данном случае, как и во многих других для понимания того, что требуется сделать в этой области, нам следует прямо обратиться не просто к прошлому, но к истокам. И эти истоки нам доступны. В частности, поскольку наша, римская традиция семьи является одной из тех, которая ведёт к высшему и первозданному пониманию этого института.

Согласно изначальным представлениям, семья представляет собой не натуралистический, не сентиментальный, но по сути своей героический союз. Известно, что по самому своему происхождению слово отец (pater) отсылает нас к понятию, каковым обозначался вождь или царь. Уже поэтому семейный союз понимался, как союз группы людей, мужественно объединившихся вокруг главы, который почитался не как существо, наделённое чисто животной силой, но обладающее высшим достоинством, внушающим почитание и верность. Это легко подтверждается тем фактом, что в индоевропейской цивилизации отец – не говоря уже о вожде – был не только тем, кто обладал всей полнотой властью над своими, но и одновременно нёс за них абсолютную ответственность перед лицом горней силы; он был в своём роде жрецом, священником своего рода, своего народа, тем, кто в большей степени, нежели кто-либо другой отвечал за них перед лицом богов, хранителем священного огня, который в патрицианских семьях служил символом сверхъестественного влияния, незримо связанного с кровью и передающегося через эту кровь. Не изнеженные чувства, не общественные условности, но нечто героико-мистическое лежало в основании семейной или родовой солидарности, заставляя всех членов семьи или рода добровольно выступать как сплочённое целое против любого, кто затрагивал или оскорблял их честь. Так, де Куланж, подытоживая свои исследования этого вопроса, с полным основанием пришёл к выводу о том, что традиционная семья предоставляла собой скорее религиозный союз, нежели единство природного или кровного характера.

Сегодня многим известно, что брачная церемония была таинством и до наступления христианства, но немногие знают, что это таинство носило не чисто условный или социально-юридический характер, но служило своего рода крещением, которое преображало и наделяло женщину особым достоинством, позволяющим ей стать причастной «тайной душе» того рода или племени, к которому принадлежал её супруг. В соответствии с символическим индоевропейским обрядом, первым супругом женщины был Агни, мистический домашний огонь. Именно благодаря этому, муж считался господином жены, поскольку их связывало нечто значительно большее, нежели то, что предполагается выродившимся и обессиленным буржуазным представлением о супружеской верности. Женщина древности, отдававшая себя целиком и ничего не требовавшая взамен, тем самым выражала свою героическую сущность, мистическую или «аскетическую» по своей природе, но отнюдь не страстную или чувственную, и, тем самым, преображала себя. Древнее изречение: «Не существует особого обряда или учения для женщины. Почитая своего супруга как божество, обретёт она своё место на небесах», почти полностью совпадает с другой традицией, согласно которой бессмертие обретают не только воины, павшие на поле битвы и вожди божественного происхождения, но и женщины, умершие во время родов сына; это рассматривалось как особого рода жертвоприношение, столь же действенно преображающее человеческую природу, как и подвиги героев.

Здесь было бы неплохо рассмотреть также смысл деторождения, но это завело бы нас слишком далеко. Поэтом ограничимся только упоминание древнего правила, согласно которому первенец считался не сыном любви, но сыном долга. И этот долг также носил как мистический, так и героический характер. Речь шла не только о рождении нового «царя», должного обеспечить благоденствие и могущество рода, но о даровании жизни тому, кто должен взять на себя священное обязательство перед лицом предков и всех, кто внёс свой вклад в могущество рода, символом коего служил семейный очаг. Поэтому есть немало традиций, в которых можно встретить идею о сознательном воспроизведении в подлинном смысле этого слова, о деторождении, понимаемом не как тёмное и полусознательное телесное действие, но как деяние, совершаемое не только в плоти, но одновременно и в духе, и дарующее – в буквальном смысле – жизнь новому существу, благодаря которому, точнее, его незримой функции, его предки продолжают пребывать в славе и бессмертии.

Из всего сказанного вытекает представление о семье, равно далёкое как от конформистко- моралистической буржуазной посредственности и индивидуалистической чепухи, так и от сентиментализма, страстности и всего связанного с чисто социальным или натуралистическим пониманием этого института. Только героическое основание может стать высшим узаконением для института семьи. Необходимо понять, что индивидуализм это не сила, но бессилие. Следует признать кровное родство в качестве прочного основания; основания, требующего артикуляции и персонализации, подкреплённых отношениями повелевания и подчинения, верности, преемственности и, скажем, почти воинской солидарности, и, наконец, теми силами, которые ведут к внутреннему преображению. Только в этом случае семья обретёт новую жизнь и окрепнет, вновь станет первичной и основной клеткой того высшего организма, каковое представляет собой государство.

Перевод Виктории Ванюшкиной

Публикация приурочена к 110-летию со дня рождения Юлиуса Эволы.
rougelou: (Default)
   Современные шахматы - удел компьютеров. Даже если играют люди. Потому что игра сводится к просчету вариантов из стандартных положений.

        Считается, что начало пути к такому положению дел было положено в XVIII веке Франсуа Филидором - выдающимся, кстати, не только шахматистом, но и музыкантом. Вкратце (опять же, согласно преобладающему мнению) сумма его вклада состоит в том, что он превратил шахматы из войны в торговлю, показав, что при неэквивалентном размене и достижении одной из сторон силового преимущества, победа этой стороны неизбежна. Что было крайне актуально в эпоху, предшествующую Французской революции. Иными словами, чтобы победить, требуется получить перевес и не допускать ошибок.

        Конечно, в действительности, на протяжении последующих двухсот с лишним лет случалось всякое, поскольку огромная вариативность оставляла место для творчества, а "психический фактор" - для непредсказуемости, но в целом тенденция сохранялась. С появлением вычислительных машин и развитием искусства алгоритмизации (программирования) она начала получать зримое подтверждение в том, что люди начали проигрывать. Начало XXI века ознаменовалось тем, что проигрывать стали все, включая гроссмейстеров самого высокого уровня. Человеческие преимущества, такие как позиционное мышление и интуиция, были преодолены при помощи тупого обсчета вариантов по мере формирования базы стандартных позиций.

        Однако, в связи с этим возникает вопрос: правильно ли играют современные мастера? Используют ли они все по-настоящему человеческие возможности, и не занимаются ли, вместо этого, таким же алгоритмизированным обсчетом, принимая правила игры компьютера?

        Конечно, на деле все гораздо сложнее. Авторы шахматных программ пытаются создать то, что принято называть "системами искусственного интеллекта" и "эвристическими моделями", то есть, сымитировать человеческое мышление. Но проблема в том, что это невозможно. Во-первых, потому, что, будучи в состоянии построить картину из отдельных элементов почти мгновенно, компьютер никогда не сможет увидеть ее в целом. Во-вторых, потому, что компьютеру недоступен человеческий механизм принятия решений: он руководствуется теми или иными критериями (такими, как вероятность или повторяемость). Критерии могут быть сколь угодно изощренно-комплекснымы, но выбор всегда будет делаться "не по-человечески" и совершенно не обязательно правильно (то есть, в направлении успешного окончания партии). И то и другое обусловлено отсутствием у компьютера того, что, собственно, составляет содержание человеческой жизни, а именно: эмоций и интуиции, а также чувственного восприятия. Как в экстровертированном, так и в интровертированном аспекте. Все три представляют собою огромные сферы бытия: многоаспектные и бесконечно дифференцируемые. Так, то, что принято называть словом "эмоции", характеризует сферу, включающую в себя не только впечатления и привязанности, но, прежде всего, волю во всех ее проявлениях. В сущности, это сфера энергии. Интуиция - это сфера не только воображения, представлений и образов, но высокоуровневых связей между ними, сфера многомерности и единства. Чувственная сфера дает первым двум опору в виде материала, будучи не менее многообразной и тонко дифференцируемой. Конечно, для симметрии, связности и завершенности все они требуют мышления: то есть, условно говоря, фактов и структурных взаимосвязей. Но, если они без мышления существовать могут, мышление без них - никак. По крайней мере, в мире человека.

        И здесь мне подумалось о природе этой игры как таковой. В том числе, в историческом аспекте. Известно, что игра эта (известная в средние века как "тавлеи"), судя по всему, "индоевропейская", поскольку бытовала, в первую очередь, у народов, говоривших на языках именно этой "семьи" (в нее играли даже в "темные века" в Норвегии и Исландии). При этом в разное время зафиксированы разные ее варианты, порой совершенно не похожие на современный, который родом из Индии и заимствован через Персию. Некоторые из них существовали одновременно, поскольку варьировались по тактико-стратегическим задачам. Современные шахматы - это как бы сражение двух выстроившихся друг перед другом армий, но была, например, игра про взятие крепости, игры с участием трех или даже четырех сторон и т. п.

        Так вот, недавно в некой компании моя жена вспомнила о том, как в детстве ее учил играть отец (на тот момент перворазрядник). Когда он объяснил ей правила, она выиграла у него подряд три партии, ровным счетом ничего не понимая в теории, но ориентируясь на некое непосредственное ощущение расстановки сил в каждой отдельной позиции. Потом, как часто бывает, ощущение это прошло, чему немало способствовало решение шахматных задач, не вызывавших у нее никакого энтузиазма. В первую очередь потому, что начинались они из каких-то непонятных (на ее тогдашний взгляд) положений, к которым непонятно что привело.

        В свете этого мне вспомнилась вся очерченная выше история, и мысль заработала в привычном традиционалистском направлении. :-) В чем был смысл игры изначально (или, по крайней мере, до наступления "коммерческой" эпохи)? Каким образом ощущали ее игравшие? Использовалась ли она целенаправленно для развития у игроков боевых навыков на уровне непосредственных ощущений? Ведь, не секрет, что реальная военная обстановка воспринимается многими командирами как продолжение собственного тела. Причем на любом уровне: от взвода (где это еще как-то понятно) до целой воюющей страны.

        Если мое предположение верно, и в прошлом шахматы (и их аналоги) использовались с целью развить именно такие ощущения и навыки, то история этой игры может служить наглядной иллюстрацией не только, например, эволова "закона регрессии каст", но и процесса постепенного погружения человечества в реальность доминирующего рацио, используемую известными силами для поглощения или нейтрализации его энергетического потенциала. Попросту говоря, в Матрицу. :-)
rougelou: (Default)

Современная так называемая "наука" - изобретение ремесленников, то есть людей, имеющих дело с обработкой косной материи посредством ее самой и, соответственно, мыслящих все сущее в ее образах и терминах. Проявляется это, прежде всего, в основах, главная из которых - так называемый экспериментальный метод. В сущности, сводится он к необходимости проверки любой теории данными чувственного восприятия, какими бы сложными устройствами - от лупы до «ускорителя элементарных частиц» - не было оно опосредованно. Отсюда - шизовые, на взгляд любого непредвзятого (и не лишенного собственной сути «естественнонаучным» образованием!) не-ремесленника, теории (вроде квантовой механики), гипотезы (например, изотропность пространства) и проблемы (корпускулярно-волновой дуализм).

Однако, «ремесленный» метод - не единственный из возможных. Свой подход к реальности имеется у каждой, традиционно говоря, касты, каждая из которых проявляет его, выдвигаясь на авансцену истории. Считается, что впервые написал об этом Юлиус Эвола, у которого данное наблюдение обобщено в виде своеобразного «закона сменяемости (точнее, регрессии) каст», но упомянутое обобщение распространяется почти исключительно на сферу социально-экономическую и идеологическую: способ производства, общественное устройство, формы правления, типы религиозного сознания и т. п., тогда как различия гораздо глубже и фундаментальнее.

Говоря вкратце, то, что для низшей касты (варны) - цель, для высшей - средство. Если для вайшьев (крестьян, ремесленников, торговцев) цель - освоить методы и уловки воздействия на реальность (то есть, по-гречески, технику), кшатрии (воины) осознанно используют их, преследуя совершенно иную цель - научиться влиять на реальность непосредственно (то есть, условно говоря, обучиться магии). Целью браманов (жрецов, учителей и «волшебников») является абсолютное знание и соответствующие ему свобода и сила. Поэтому все остальное может интересовать их лишь в прикладном аспекте, то есть с точки зрения использования для достижения этой цели.

Если еще короче: цель вайшьев - власть, цель кшатриев - любовь (поскольку без нее не возможна никакая настоящая магия), цель браманов - свобода. Есть еще, правда, четвертая каста - шудры - и их цель еще проще: удовлетворение собственных желаний и потребностей. Конечно, оно свойственно и всем остальным, но только шудры ставят его во главу угла. (То есть, в современном обществе, где социальное положение в большинстве случаев никак не соотносится с кастовой принадлежностью, можно смело называть шудрой всякого, кто придерживается подобной системы ценностей.)

В индийской традиции, соответствующая иерархии каст иерархия жизненных целей носит несколько идеализированный характер: кама (чувственное удовлетворение), артха (овладение искусством, мастерством), дхарма (постижение законов и природы вещей) и мокша (освобождение). Каждой из этих целей необходимо добиться, чтобы перейти к следующей, однако на практике все совсем не так: для большинства представителей касты цель превращается в самодостаточный фетиш. Здесь необходимо еще раз оговориться, что под кастой имеется в виду НЕ социальное положение, то есть, принадлежность к тому или иному общественному классу, а врожденная природа человека (в текущем воплощении), проявляющаяся как совокупность психических свойств. 

Данная иерархия целей привязывается также к представлению об этапах жизненного пути (ашрамах): брахмачарье (девственном состоянии до брака), грихастхе (состоянии семейного человека), ванапрастхе (времени подготовки к отречению) и санньясе (отречении).

Неизвестно, существовало ли общество, реализовавшее подобную систему ценностей, сколь-нибудь продолжительное время, или все это - лишь отвлеченный идеал. Несомненно, что следы некоторого его подобия можно обнаружить в Индии до сих пор. Однако при этом, система каст (варн) претерпела там существенные изменения уже много сотен лет назад. И, впервую очередь, в сторону усложнения или, вернее сказать, дробления, вплоть до выделения в отдельные варны того, что в средневековой Европе назвали бы цехами или ремесленными корпорациями.

В виду сказанного, методы познания, присущие другим кастам, вырисовываются достаточно четко. Для кшатриев, это, прежде всего, - иследование собственных внутренних возможностей путем применения различных психотехник и медитативных практик в процессе освоения различных искусств, прежде всего, боевых. До момента окончательного торжества «лавочников» - то есть, примерно, до начала-середины 19 века - подобная система обучения была достаточно типична и для Европы и для Востока. Это знаменитые «семь свободных искусств» (в сочетании, с боевыми), аналогичная система из пяти искусств в Китае и т. п. К настоящему времени в целостном виде подобные системы не сохранились почти нигде, поскольку перестали давать обучаемым какие бы то ни было практические навыки для достижения шудрианских уже, по преимуществу, целей, навязываемых людям современной социальной машиной. Вряд ли многие из начинающих изучать, например, тайцзы-цюань всерьез надеются достигнуть уровня, на котором смогут, образно говоря, смело идти против паровоза - для этого есть танк. А для получения чувственных удовольствий есть деньги, наличие которых уже никак не зависит от твоего искусства.

Метод познания, свойственный браманам, - это непосредственное узнавание в сочетании того, что мы назвали бы интроспекцией, с деятельностью, подчиненной глубоко осознанным универсальным принципам. Такой метод теперь еще более редок в своем настоящем виде, поскольку распался на отдельные дисциплины, практикуемые всеми, кому не лень (например, «йогу», медицину, «медитацию» и т. п.), а каким он был в своей целостности, не знает уже никто. Сама современная жизнь (по крайней мере, в городе) исключает его применение в неизменном виде, хотя лично я многократно был свидетелем того, как настоящим (кастовым) браманам удается сохранять и проявлять свою сущность даже в этих непростых обстоятельствах. Тоска и даже не совсем безуспешные попытки вернуться к нему ощущаются у наиболее ярких представителей, так сказать, «шаманской» литературы: от Кастанеды до Серкина (http://www.klex.ru/1kx). Последний, надо сказать, дает гораздо более (на мой взгляд) ясную и объемную картину, не изобретая недостаточно определенных понятий и не вводя психически травматичных образов, не вписанных ни в какую целостную систему представлений.



April 2017

M T W T F S S
     12
3 45678 9
1011 1213141516
1718192021 22 23
24252627 282930

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 21st, 2017 08:42
Powered by Dreamwidth Studios